С младенцем в Париж

Дама сдавала в багаж… коляску. Легкую, складную, приятного голубого цвета, ага. На выходе из самолета коляску нам не выдали, сказали, получите в конце гейта. В конце гейта была проверка паспортов и виз. Коляски не было. Около паспортного контроля – тоже, и вернуться, сказали, нельзя. Ждите где-нибудь там, у багажного транспортера. В общем, если на вас когда-нибудь висели 11 килограммов активного младенца, который решительно стремится нелегально перейти французскую границу, а смиренно ждать в очереди не стремится вовсе, вы поймете, почему временную потерю коляску я восприняла как личную трагедию и немножко полила транспортер горючими слезами.

Следующим грандиозным факапом стала первая в жизни младенца истерика, которую (молодец, мальчик, имеет чувство стиля, сцену выстраивает профессионально) он закатил ровнехонько под Эйфелевой башней. Потому что там был песоооочек. А все мои резоны про обед, который реально уже надо съесть, а поэтому пора вылезти из песочка, влезть в коляску (да, ее таки вернули) и отправиться домой… В общем, с тем же успехом можно уговаривать Змея Горыныча как-то поработать над собой и перестать пыхать огнем на все живое.

Когда коляску не вернули на выходе из самолета в Белграде, отправив… та-дам, к ленте выдачи багажа, я даже не удивилась. И от мата удержалась (большая победа над собой, нам, Горынычам, очень надо иногда пыхать огнем).

Итого, три проблемных ситуации за четыре дня парижских каникул. Зато мой сын бегал вокруг Триумфальной арки. Зато он попробовал киш (сам! Добровольно! Незнакомую еду! Обалдеть…). Зато он гонял уток вдоль канала на станции метро Сталинград. Зато он кокетничал с черной девочкой в метро и вообще узнал, что люди бывают разного цвета. Таких «зато» наберется на три страницы, оно вам не надо. А мне – надо. И Стефану – тоже.

Зачем-то нам обоим надо, чтобы в возрасте полутора лет он увидел Босфор, а в неполные два отжимал у матери кофе с молоком посреди Елисейских полей. Чтобы видел черных и белых людей, слышал пятый в жизни язык, обживал съемные квартиры и завтракал мюслями (черт! Я не могу найти овсяные хлопья в парижском супермаркете). Чтобы знал, что границы – они в голове, что мир большой и, в общем, добрый, что можно ехать в любую сторону и жить в любой стране.

Мы стоим на смотровой площадке у Сакре-Кер, и я шепчу ему на ухо: «Посмотри, Симба. Все, на что падают лучи солнца, — это наше королевство».

Я рада, что смогла поехать туда не только с сыном, но и с его няней. Так мне достался кусок только моего Парижа, вернее, моего и лучшей подруги: мы шатались по вечерним улицам, не попали на Пер-Лашез (потому что раньше приходить надо), пили вино у его ворот, съели пару кило французских сыров и поработали с видом на дождь.

Я рада, что моя лучшая подруга – фактически тетя Стефана. Она терпит его, любит его, балует его, носит коляску (куда ж без коляски) и настаивает, чтобы на черно-белых снимках из фотобудки, где мы отчаянно дурачимся, непременно был младенец.

Я рада, что его няня, девочка из маленького сербского города, пробует в последний вечер настоящий французский коньяк и признается: «Знаете, я поняла, «жизнь идет дальше» — это не просто слова. Завтра, может быть, все будет плохо, но через неделю я снова могу оказаться на Марсовом поле».

Я рада, что у Стефа не просто глаза цвета моря — он действительно видел осеннее стамбульское море, через пару недель он увидит Будапешт, летом, дай мне, господи, сил заработать, он проснется на берегу моря Эгейского – на полуострове Халкидики. Это, Симба, наше королевство, и пусть я не самая лучшая мать в мире («Достаточно хорошая, — сказал психолог Дональд Винникот, — уже нормально»), но мир этот я тебе подарю!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *